Вы стали одним из первых западных инвесторов, пришедших в Россию в начале 1990-х. Объясните, почему вы променяли Нью-Йорк на Москву?

С 1985 года я работал на Уолл-стрит в таких компаниях, как Salomon Brothers, Morgan Grenfell и Credit Suisse First Boston. Нашими клиентами были глобальные хедж-фонды, и постепенно мы стали обращать внимание на только еще зарождавшийся восточный рынок. В конце 1993-го – середине 1994 года программа приватизации в России была в разгаре, и я, находясь в Нью-Йорке, скупил от имени своих клиентов, в основном инвестиционных быков, в общей сложности около 16 млн ваучеров, то есть примерно 10% от их общего числа.

Здесь, в Credit Suisse First Boston, создали целую группу людей, которая планировала покупку ваучеров. Перед нами открывались замечательные перспективы, и мы решили ими воспользоваться. Эти операции со временем стали для нас большим бизнесом. В тот момент для Credit Suisse First Boston в Москве работала группа опытных специалистов, исследовавших фондовые и долговые рынки. Но мы хотели построить бизнес именно в России, и с начала 1995 года я наездами бывал в Москве, набирая для этого людей. Мы постепенно расширили сферу деятельности от операций с ваучерами до покупки компаний и развития структур Газпрома.

Через некоторое время я уже не видел смысла возвращаться в Нью-Йорк и остался в Москве. Под моим управлением находилось около 300 млн долларов, еще примерно 2 млрд наша компания вложила в приватизационную деятельность, и к концу 1997 года мне стало очевидно, что необходимо сконцентрироваться именно на инвестициях, а не на продажах или исследовании рынка. Я работал в первую очередь с иностранными инвесторами, которым была незнакома российская действительность, но они привезли в страну 15–20 млрд долларов. Я защищал их от таких людей, как Ходорковский, который действовал крайне агрессивно против них, я помогал им сориентироваться на фондовом и долговом рынках, предупреждал о рисках, связанных с вложениями в компании с высоким процентом государственного участия.

С этой целью я купил долю в Aton Capital и за два года построил одну из самых успешных инвестиционных компаний, привлекая туда людей из J.P. Morgan, Soros Management Fund и Morgan Stanley. Когда мы создали 3 фонда – Pharos Russia Fund, Gas Investment Fund, Small Cap Fund, мы действовали агрессивно, используя чрезмерную волатильность российского рынка. Мы гнались за сверхдоходностью и подвергались повышенному риску, снижая его с помощью index puts, CDS и фьючерсов. И если вы посмотрите на нашу доходность на протяжении 10-летнего периода, то она будет в среднем почти в два раза выше, чем прирост индекса MSCI Russia. А во время кризиса наши потери составили половину того, что потерял индекс.

Вы создали два фонда прямых инвестиций: Pharos Miro Agriculture Fund и Pharos Miro Timber Land. Как я понимаю, Россия не входит в список стран, где сосредоточена их основная деятельность.

Pharos Miro Timber Land работает вне России, и мы пока не хотим что-либо менять. В отношении Pharos Miro Agriculture Fund могу сказать, что мы крайне осторожно подходим к покупке сельскохозяйственных земель в России. Основным конкурентом выступает Румыния, где примерно та же доходность фонда, но меньше рисков, хотя бы потому, что Румыния – часть ЕС. Вообще, в России я вижу неплохие перспективы, связанные со стоимостью земли и возможностью найти специалистов в области сельскохозяйственных активов. Как раз эти два параметра и составляют ключ к успеху в данном сегменте бизнеса. Но есть и своя специфика: для эффективного земледелия необходимы связи на местах, да и вообще глубокие знания о почве, которую покупаешь, и инфраструктуре. Процесс приобретения таких знаний довольно длительный, поэтому мы стараемся крайне избирательно покупать земли в России и не стремимся создавать большие и трудноуправляемые структуры.

Сельскохозяйственные земли считаются стратегическим активом XXI века. По-вашему, российские инвесторы проявляют интерес к этому роду бизнеса?

Именно российские инвесторы были первыми, кто всерьез заговорил о вложении крупных средств в земледелие еще в 1990-е годы. Однако в последний кризис их активность заметно поубавилась, некоторые предприниматели не смогли выплатить кредиты, и земли в качестве закладных перешли к банкам. Сейчас я ожидаю всплеска интереса к этому виду активов.

Какой, на ваш взгляд, должна быть доля прямых инвестиций в сбалансированном портфеле российского HNWI?

Не желая уклоняться от ответа, скажу, что по-разному. Все зависит от конкретной финансовой ситуации клиента. Имеет значение то, какой объем средств он собирается оставить на потребление, в наличных, какие у него доходы. Никто не хочет рисковать крупной долей капитала, поэтому я бы назвал цифру 10–20%. При этом в нынешней ситуации состоятельный человек должен держать большую часть средств в наличности, примерно 40–60%. Оставшееся я бы посоветовал отвести на портфельные инвестиции.

Вы известны своей предусмотрительностью, однако последний кризис все-таки отразился на вашем бизнесе.

Конечно, он затронул и нас, но не в той степени, как некоторые другие фонды. Мы начали страховать свои позиции с конца 2007 года. Дело в том, что обвал на долговом рынке летом 2007-го мало кто заметил, то есть фондовый рынок на это почти не отреагировал. А если вспомнить историю, то между крахом на долговом и фондовом рынках лежит некоторый временной промежуток. Поэтому к моменту острой фазы кризиса, примерно к середине 2008-го, наши позиции были достаточно застрахованы, чтобы не допустить закрытия фонда.

Джордж Сорос и Уоррен Баффет ведут спор о возможности рецессии в США. Что скажете вы не только об Америке, но и обо всем мире?

По статистике, вероятность второй волны рецессии обычно составляет около 10%. Ей предшествует – как раз на выходе из первой волны – обратная кривая доходности. Я не думаю, что нас ожидает новая рецессия, но ее вероятность в нынешних условиях несколько выше, чем обычно, – 20%. Что нас действительно ждет, так это более длительный период восстановления на фоне сокращения бюджетных расходов ведущих мировых экономик. И второй момент, который дает мне повод не верить во вторую волну, – это наращиваемые объемы наличности. Их все же можно назвать некоей «подушкой безопасности».

Если не все так плохо, то в какие инструменты, на ваш взгляд, следует вкладывать осенью этого года?

Корпоративные облигации выглядят неплохо, несмотря на риск инфляции, вызванный засухой и пожарами. Если взглянуть на фондовый рынок, то он находится в «подвешенном состоянии», и, по сути, потребуются громкие новости, чтобы индексы пошли вверх. Отдельно я бы выделил компании, показывающие неплохой потенциал роста, к примеру «НОВАТЭК». За последние полгода выросли и производство, и реализация углеводородов. Примерно та же динамика и за II квартал этого года. Соответственно, прибыль за полгода увеличилась почти на 100%.

Понятно, что последняя рекомендация дана именно российским инвесторам, с которыми вы работаете очень давно. Могли бы вы составить их обобщенный портрет?

Я могу отметить, что за последние годы серьезно вырос уровень их финансовой компетенции. Теперь клиенты, как правило, четко понимают, что такое профессиональный финансовый менеджмент. Проведу аналогию с хирургией. Если у вас болит горло и необходима операция, вы можете, конечно, посмотреть ролик в Интернете, как ее выполнить самостоятельно, но разумнее пойти к врачу. Так и в области финансов. К нам обращаются люди, сколотившие состояния в областях, не связанных с инвестиционной деятельностью, однако они вполне разбираются в таких понятиях, как EBITDA, price to earning ratio, beta и т.д. Без базовых знаний очень сложно понимать, что происходит с вашим капиталом. Инвестиционные предпочтения российских HNWI в принципе кардинально не отличаются от склонностей иностранных инвесторов. Все же основной упор местные клиенты делают именно на минимизацию риска, то есть стремление не потерять, а не на получение сверхдоходности.